Учёные дамы: 8 женщин, которые изменят мир

«Наука без разрешения» звучит как вызов — и в этом названии вся суть проекта. Он рассказывает о женщинах из мира науки, которые не ждали дозволения, чтобы задавать вопросы, ставить эксперименты и менять представления о жизни. Их путь был полон закрытых дверей, недоверия и стереотипов, а фундаментом стали упорство и талант.

В Музее Москвы развернулась масштабная экспозиция, впервые собравшая вместе исследовательниц разных эпох — от химика Юлии Лермонтовой и математика Софьи Ковалевской до современных климатологов и астрономов. Восемь научных направлений — физика, математика, химия, геология, микробиология, когнитивистика, климатология и астрономия — показывают, как открытия одних становятся опорой для поисков других. А работы в жанре сайнс-арт помогают увидеть науку не как сухие факты, а как живое приключение. Они передают то самое напряжение, которое живет в поиске: когда ученый еще не знает ответа, но уже стоит на пороге открытия. Выставка работает до 10 ноября.

Параллельно на Okko идет сериал «Ученые дамы»: восемь серий, восемь пар — героиня прошлого и ее «научная наследница» сегодня. Это не хроника достижений, а живая эстафета знаний, протянутая сквозь десятилетия. Проект объединяет 34 победителя конкурсов Стипендиальной программы Владимира Потанина из разных регионов страны. В материале HELLO! — истории восьми из них: о выборе пути, открытиях, сомнениях, вдохновении и вкладе в науку.

Татьяна Попова,
профессор, главный научный сотрудник Якутского отделения Дальневосточного центра математических исследований, доктор физико-математических наук

Я занимаюсь теоретическим обоснованием математических моделей сложных составных конструкций — например, из композитных материалов. Композиты сегодня везде: самолеты, корабли, медицинские приборы, бытовые предметы. Сам материал состоит из нескольких составляющих, совершенно разных по физическим и геометрическим характеристикам, а их совмещение дает новые свойства, которых не было у исходных частей. Как предсказать поведение такого материала при сжатии, растяжении, изгибании, кручении? А если в изделии есть дефекты — отверстия, микротрещины, надрезы? Благодаря современным вычислительным мощностям можно обойтись без множества натурных экспериментов, если есть корректная математическая модель: набор уравнений, формул и условий, адекватно отражающий поведение реальных объектов. Вывод этих соотношений — область моих исследований. От них зависит точность компьютерных вычислений и предсказуемость результатов, а в итоге — безопасность, удобство и экономичность использования этих материалов.
Свой главный вклад в науку я вижу в разработке и обосновании математических моделей для сложных конфигураций дефектов. В применении к композитам это трещины и отслоения тонких включений в упругой матрице в сочетании с локальными дефектами самого включения. Эти повреждения — концентраторы напряжений, способные вызвать неконтролируемый рост трещин и резкое разрушение конструкции.
Наука — неотъемлемая часть работы преподавателя университета. Чтобы преподавать на достаточном уровне, нужно не только знать учебники, но и следить за достижениями в своей области, иметь представление, над чем работают коллеги. Но я помню момент на первом курсе математического факультета, когда пришло осознание красоты и внутреннего смысла сухих формул. Каждая отдельная формула — часть цельной непротиворечивой системы, где все взаимосвязано. Самой сложной ступенью оказалась подготовка и защита докторской диссертации.
Что касается предубеждений к женщинам в науке — это лишь часть проблемы общего отношения к инаковости. Не считаю, что нужно тратить драгоценное время и силы на борьбу с этим. Благодаря усилиям великих предшественниц конкретный результат сейчас может открыть многие пути, невзирая на пол, статус и возраст.
Выставка «Ученые дамы» показала, какую важную роль в становлении женщины-ученого играет отец. Здравомыслящий отец, поддерживающий устремления своего ребенка, — мощный трамплин в начале пути. Мой папа верил в меня больше, чем я сама. Есть еще понятие «научный папа» — научный руководитель. Я бесконечно благодарна Александру Михайловичу Хлудневу, который работал со мной начиная с дипломной. Его внутренние убеждения, прямолинейность, поддержка и личный пример — то, с чем мне сильно повезло.
Мой основной метод — вариационные неравенства, а главные приборы — ручка и бумага. Мечтаю увидеть при моей жизни разрешение задач тысячелетия, особенно проблему существования и гладкости решений уравнений Навье-Стокса — это представляется мне наиболее интригующим. А если бы можно было задать один вопрос природе и гарантированно получить ответ, я бы спросила, откуда взялась жизнь на Земле.
Математику часто представляют так, будто мы беспрерывно что-то считаем. На самом деле математика — про абстракцию, про понятия настолько общие, что совершенно разные предметы и явления для нас могут быть неразличимы. Бывает, что в кино говорят «уйти в четвертое измерение» как об уходе в другой мир. Четвертое измерение — не отдельный мир, это дополнительная координата к первым трем.

Иногда возникает соблазн решить проблему быстро, не вдаваясь в подробности. К великому сожалению, это может привести не туда. В этот момент вспоминается «Незнайка на Луне»: от катастрофы всех спасает не супергерой, а методичный и последовательный Знайка — пусть и немного зануда. В нашей науке примерно так же.
Совмещать науку с личной жизнью удается только благодаря моей семье и близким — именно они дают возможность заниматься любимым делом. Главное открытие вне науки: все люди разные, и нужно позволять жизни быть такой, какая она есть. Математика помогает в этом — заставляет искать закономерности, абстрагироваться от частностей и видеть общую картину.
В новостях много пишут об искусственном интеллекте как продукте цифровой индустрии, но гораздо меньше — о том, какая сложная математика за ним стоит. При этом серьезные теоретические результаты, лежащие в основе ИИ, получены более полувека назад, в том числе выдающимися отечественными математиками. Интенсивная работа коллег-математиков сегодня приведет к завтрашним прорывам, которые сейчас трудно предсказать. С неограниченным бюджетом и командой мечты я запустила бы проект поддержки фундаментальной науки — это запрос не сегодняшнего и не завтрашнего дня. Это будет полезно нашим следующим поколениям.

Проект, реализованный на грант Фонда Потанина — редизайн и трансформация магистерской программы по направлению Математика

Анна Куссмауль,
заместитель заведующего отделом по внедрению разработок космической медицины в практику здравоохранения, кандидат биологических наук

Я работаю в Институте медико-биологических проблем Российской академии наук. Он был создан в 1963 году для обеспечения пилотируемых космических полетов. Наши основные задачи — изучить, что происходит с живым организмом в экстремальных условиях, в том числе в космическом полете, понять, как предотвратить негативные процессы и как потом полученные данные и методики использовать более широко. Без космической биологии и медицины мы не осуществим полеты на дальние планеты. С одной стороны, без космической биологии и медицины мы не осуществим полеты на дальние планеты, с другой стороны – мы внедряем космические разработки для Земли – в спортивной, промышленной, профилактической медицине, медицине экстремальных ситуаций.
В науке я человек абсолютно случайный. В школе проходила тесты на профориентацию: два направления ушли в глубокий минус — наука и бумажная работа. Два набрали огромное количество баллов — искусство и работа с людьми. Я собиралась быть юристом, как родители. Когда пришло понимание, что это не мое, оказалось, что плохо представляю, чем занимаются люди других профессий. Дальше все стало цепью почти случайных решений, обусловленных прежде всего взаимодействием с удивительными людьми. Да и науку я считаю в какой-то мере искусством. Так что не соврали тесты.
Из научных достижений больше всего горжусь исследованиями с инертным газом — криптоном. Инертные газы не вступают в организме в химические реакции, но могут вызывать определенные эффекты, и мы можем использовать их на благо человека. Это были одни из первых таких исследований в России. Если мыслить глобальнее — участие в проекте «Луна-2015», имитации полета женского экипажа на Луну. Шесть девушек девять дней провели в макете тяжелого транспортного корабля, созданном по чертежам С.П. Королева. Проект сыграл важную роль и в демонстрации мирового первенства России, и в популяризации космической науки, и в привлечении молодежи.
Наши соцсети году соцсети пестрели вопросами: «Как они там без мужиков?», «На какой день повыдирают друг другу волосы?», в телерепортаже вырвали из контекста фразу: «Как же мы будем без фена?». Но успешной реализацией проекта мы подтвердили: профессионализм от пола не зависит. Когда человек хорошо выполняет работу — он просто специалист своего дела.
Самое сложное в науке — остановиться. Перфекционисту кажется, что не хватает данных, нужно доработать и перепроверить статью еще раз. Когда я защищала диссертацию, руководитель сказал: сейчас ставим точку и представляем работу. Иначе я бы так и осталась без ученой степени.
На каждом этапе пути были люди, без которых я не стала бы собой. Мама-юрист шутила: «В семье не без биолога», но всегда поддерживала мой выбор. Учитель биологии Елена Николаевна Фомина открыла для меня, что биология — не просто пестики-тычинки, а практически весь мир. В университете: Татьяна Николаевна Шкурат, демонстрирующая, что нет ничего невозможного для мечтающего человека; и Евгений Петрович Гуськов, учивший философскому подходу к науке. В аспирантуре: Борис Николаевич Павлов, для которого идея была важнее метода, а человек — важнее прибора. Сейчас вдохновляет Марк Самуилович Белаковский, о котором писал в мемуарах сам Юрий Сенкевич.
Лучший инструмент любой науки — мозг, способный мечтать, сомневаться и открывать новое. Высокотехнологичные устройства многократно усиливают его возможности, но никогда не заменят. Мечтаю увидеть при жизни создание обитаемой базы на поверхности другой планеты. А если можно задать вопросы природе и гарантированно получить ответ: где еще во Вселенной есть разумная жизнь? Что есть норма, а что патология, в какой момент адаптация организма к экстремальным условиям заканчивается и начинается срыв?
Заблуждение, которое хочется развенчать: «космическая медицина нужна только космонавтам». Прежде всего это медицина здорового человека. В космонавты приходят здоровые люди, и задача — сохранить их здоровье и работоспособность. Средства, методы и технологии, созданные для этого, успешно применяются на Земле. Кроме того, некоторые процессы в организме в космосе похожи на те, которые происходят при развитии заболеваний — те же средства профилактики могут работать для «земных» пациентов.
Самый трогательный момент был, когда мы проводили исследования влияния криптона на японских перепелов и у нас вылупился первый птенец — подтвердилось, что в такой среде возможно полноценное развитие эмбрионов.
Однажды дочь спросила: «Мама, ты рождена, чтобы работать?». Интеллектуальный труд не закрыть ключом от кабинета. Я не пытаюсь делать вид, что между работой и жизнью есть глухая стена. Лучше создавать живой, иногда шаткий, но настоящий баланс. Работа — важная часть моей жизни, и моя семья это понимает.
Главное открытие вне науки: каким бы образованным и воспитанным ни был человек, в экстремальных условиях его организм, мозг и психика могут работать не так, как хотелось бы. Где-то через полгода после изоляционного эксперимента я попала в больницу. Подумалось, что тут все, как было у нас: замкнутое пространство, шесть «участниц», экстремальные условия. Отлично провела время. Понимание психофизиологических процессов, происходящих в изоляции — физической, психической, социальной, — помогает справляться с их негативными последствиями. Слово «стресс» имеет устойчивую негативную окраску, но основоположник концепции Ганс Селье понимал под ним неспецифический ответ организма на любое предъявленное требование — реакцию, помогающую выжить.
Если выбирать книгу или фильм, которые отражают мою сферу деятельности, то это дилогия «Москва — Кассиопея» и «Отроки во Вселенной». Юные герои смотрят на мир незашоренным взглядом, и в науке это качество критически важно: исследования — как посадка на неизвестную планету, не знаешь, что найдешь. Но главное: даже самые современные методы — ничто перед сознанием и личностью человека.

Любовь Губарева,
профессор кафедры физиологии и патологии медико-биологического факультета Северо-Кавказского федерального университета, доктор биологических наук, профессор

Мне с детства было интересно: почему, проживая в одних и тех же условиях, одни люди болеют, а другим хоть бы что — и в чем причина устойчивости к факторам среды? Поступив в Ставропольский педагогический институт, на третьем курсе под руководством профессора Инны Алексеевны Држевецкой я начала изучать влияние гипогликемии матери во время беременности на регуляцию гомеостаза глюкозы у потомков. Тогда и поняла, что наука — мое призвание.
Стать ученым я решила еще в седьмом классе школы в селе Казгулак Ставропольского края, когда изучала физику, а потом анатомию и физиологию человека. Примером служила Мария Склодовская-Кюри. После окончания института с отличием в аспирантуру поступить не удалось, и по направлению поехала работать учителем химии и биологии в Карачаево-Черкесию. Вышла замуж, родились две дочери. Мысль об аспирантуре не оставляла. В 1981 году уговорила мужа переехать в Ставрополь, но прием уже закончился — поступила младшим научным сотрудником, и только в 1983 году наконец стала аспиранткой. Поступление в аспирантуру заняло десять лет — это была самая сложная ступень.
После защиты кандидатской в 1991 году приступила к разработке темы, о которой мечтала с детства: адаптационные системы организма в пре- и постнатальный периоды онтогенеза в условиях воздействия антропогенных факторов среды. Защита докторской состоялась в 1999 году. Простыми словами — это клинико-экспериментальное исследование влияния стресс-факторов среды, выбросов химических веществ, на здоровье и когнитивные способности детей в ходе индивидуального развития. В 2001 году вышла монография «Экологический стресс». Главный вклад в науку — построение общебиологической концепции экологического стресса: ведущую роль в негативных изменениях функциональных резервов играет гиперкортицизм как неспецифическая реакция организма на антропогенные воздействия, приводящий к гормональному дисбалансу, который лежит в основе нарушений психосоматического и полового развития, репродуктивной функции, адаптивного поведения.
Самыми первыми наставниками были мои родители. Папа, участник Великой Отечественной войны, в первом классе наставлял меня: дорогу осилит идущий. Мама в трудное время моего поступления сказала ему: «Ваня, не покупай мне платье, пусть Люба поступает в аспирантуру». Большую наставническую помощь оказала бабушка. Научными наставниками были Инна Алексеевна Држевецкая и Владимир Александрович Батурин. Мне повезло со стажировками в институтах РАН и РАО. Поддержкой были муж, который во время моих командировок брал ответственность за детей на себя, его родители — свекровь, мой классный руководитель, взяла на себя заботу о младшей дочери, и свекор, привезший печатную машинку с широкой кареткой из Санкт-Петербурга, — в Ставрополе ее было не достать. Мои дочери, кандидаты наук, — моя опора и сейчас.
При поддержке ректора Ставропольского университета после защиты докторской были открыты новая кафедра психофизиологии, аспирантура, диссертационный совет. Сейчас в Северо-Кавказском федеральном университете под моим руководством выполняют исследования аспиранты. Самые острые ощущения испытываю на их защитах — у меня восемнадцать защищенных кандидатов наук.
С предубеждениями о женщинах в науке не сталкивалась. Кто сеет, тот и жнет. Лучший инструмент науки — метод познания окружающего мира и самого себя.
Если бы задала один вопрос природе — спросила бы, есть ли другие миры, где живут люди, и как они выглядят. С неограниченным бюджетом запустила бы проект «Здоровое долголетие» — не замену частей тела, а их поддержание в функциональном состоянии с помощью тренировок и психосоматической коррекции, доступных каждому. Мир без боли и страданий стал бы добрее.
Заблуждение, которое хочется развенчать, — трансгуманизм. Гуманизм защищает права и достоинство реального человека, а трансгуманизм хочет победить старение, болезни и смерть через радикальное слияние с технологиями, доступными только богатым. Это ставит малоимущего в унизительное положение. Фрэнсис Фукуяма назвал трансгуманизм самой опасной идеей в мире. И я с ним согласна.
Главное открытие вне науки — сорадование. Этот термин пришелся по душе всем моим коллегам, друзьям и родным. Благодаря науке и второму образованию психолога я освоила методы психокоррекции и цигун-терапии, которыми пользуюсь сама и обучаю студентов. А дух моей работы лучше всего передает «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери — мы в ответе за тех, кого приручили.

Проект, реализованный на грант Фонда Потанина, — разработка новой магистерской программы «Физиология и психофизиология» по направлению Биология

Евгения Колесниченко,
инженер Управления научной деятельности Саратовского национального исследовательского государственного университета им. Н. Г. Чернышевского

Представьте, что мир — это огромная комната, где все разговаривают шепотом, а многие вообще не умеют говорить вслух. Наша задача — сделать так, чтобы шепот был слышен, чтобы можно было понять, кто где стоит, даже если в комнате темно и все молчат. Для этого мы строим «уши» (приемники), «голоса» (передатчики) и «переводчики» (схемы и алгоритмы), которые работают на радиоволнах. Мы настолько привыкли жить в мире этих волн, что даже не задумываемся, кто стоит за ними. Именно этим я и занимаюсь — помогаю миру «услышать» то, что раньше оставалось незамеченным.
Путь в науку был не внезапным озарением, а постепенным привыканием — как в здоровых отношениях, где каждый понемногу привыкает друг к другу. Я рано попала в научную группу, и это не была любовь с первого взгляда. Прошли все стадии принятия, и в какой-то момент я просто поняла: это мое место.
Радиофизика — относительно молодая наука, и тут что ни день, то открытие. Пожалуй, самым интересным моментом стало, когда мы проверили ранее выведенные теоретические формулы на практике и обнаружили, что некоторые константы имеют недочеты. Но я считаю, что у меня все впереди: я только делаю первые шаги в большом мире науки.
Самой сложной ступенью оказалась я сама. Максимализм, желание всего и сразу, отсутствие усидчивости — с этим было невероятно сложно бороться. Хочется быстрого результата, а вместо этого получаешь миллион расчетов, огромное количество информации, и на последнем этапе все начинается сначала. Иногда получить ключ к себе гораздо сложнее, чем ключ к лаборатории.
В научном сообществе к девушкам относятся прекрасно: единичные шутки были, но экзамены все расставляли по местам. А вот в обычной жизни, когда кто-то узнает мою специальность, порой звучат колкие высказывания. Научное сообщество готово принимать женщин в науке, а широкой публике это пока дается труднее.
Огромная благодарность моим научным руководителям — Никите Михайловичу Рыскину и Асель Булатовне Адиловой. Любая проблема, сложности в расчетах или просто плохой день — они всегда были рядом. Иногда само понимание, что есть к кому обратиться, уже дает силы двигаться дальше. Еще я восхищаюсь нашей коллегой Аленой: ее трудолюбие и глубина погружения в науку — великолепный пример для подражания.
Мечтаю увидеть в своей области реализацию беспроводной передачи энергии. Представьте: устройства или даже небольшие системы (датчики, дроны, носимая электроника) питаются не проводами и не батарейками, а направленным радиолучом — надежно, точно и без вреда для людей и животных. Это изменило бы все: в шахтах, лесах, океанах или даже в космосе приборы могли бы работать без съемных батарей.
Главный инструмент в моей работе — векторный анализатор цепей. В СВЧ-электронике все завязано на волнах: они отражаются, преломляются, затухают, интерферируют. Самое важное — понять, как устройство «общается» с сигналом на разных частотах. Векторный анализатор как раз показывает это «общение» в цифрах и графиках.
Если бы можно было задать Вселенной один вопрос и гарантированно получить ответ, я бы спросила: «Есть ли в природе принципиально новый способ управлять электромагнитными волнами — не через привычные диэлектрики, проводники и магнитные материалы, а через какие-то иные физические эффекты, которые мы пока не используем?». Именно такие «новые ручки» и рождают революции в технике.
С неограниченным бюджетом и командой мечты я запустила бы масштабную гибридную сеть для тысяч маленьких устройств: датчиков температуры и влажности, сенсоров протечек и вибрации, камер, счетчиков. Сейчас почти все они питаются от батареек или проводов. Наша система работала бы так: базовые станции излучают СВЧ-сигнал строго направленно и только по запросу, приемные модули на устройствах преобразуют его в электричество, а система в реальном времени следит, чтобы плотность потока нигде не выходила за безопасные нормы. Это решило бы сразу три задачи — энергетическую, экологическую и инфраструктурную.
Самое стойкое и вредное заблуждение — что СВЧ-волны чем-то похожи на радиацию и от них нужно держаться подальше. Отсюда страхи про микроволновки, 5G и Wi-Fi. Объясню на примере кухни: чайник греет воду за счет теплопроводности — металл передает тепло воде. Микроволновка греет воду за счет СВЧ-волн — они заставляют молекулы воды быстро вращаться, и вода нагревается. Результат один — горячая вода. Но никто не боится «теплопроводности». СВЧ — это просто другой способ передать энергию, и он безопасен, когда все сделано по правилам.Чаще всего неправильно понимают термин «5G». Все думают, что это просто самый мощный и быстрый интернет. Но мощность — не всегда качество. Представьте большой зал с прожекторами: мощность сигнала — это насколько ярко светит прожектор, качество — насколько чистый свет попадает в глаза без бликов и теней, задержка — как быстро загорается лампочка при нажатии выключателя, а пропускная способность — сколько людей могут комфортно читать при этом свете. Можно иметь очень яркий прожектор, но если он светит прямо в зеркало, в глазах будет слепящий блик: мощность высокая, а качество плохое. Так и с 5G.
Один из самых памятных дней — тот, когда все последние правки внесены в диплом и ты держишь его в руках. Осознаешь, что весь этот нескончаемый поток чисел, параметров и графиков вдруг помещается в одну папку с самыми лучшими результатами.
Удивительно, но удается совмещать науку с личной жизнью. Иногда накатывает чувство вины, что можно было бы больше времени посидеть над расчетами, но это вечная гонка. Я даже умудрилась поступить на две магистратуры параллельно. Пока я только начинающий ученый, и еще не полностью погрузилась в этот мир — кто знает, что будет дальше.
Главное открытие вне науки — в том, что ошибки, которые мы совершаем каждый день, не всегда враги. В науке неудачные измерения показывают границы, где модель перестает работать. В жизни я долго старалась не ошибаться, а потом заметила: самые полезные повороты случались как раз после «неправильных» шагов. Ошибка честно показывает, где твои представления разошлись с реальностью. Если посмотреть на это без злости, можно быстро скорректировать курс. Мама говорит, что я зануда: ей что-то нравится, а я начинаю объяснять, как это работает. Она не в восторге от того, что я «убиваю романтику», но приходится терпеть.
Наш маленький ритуал на работе — перед обсуждением результатов мы всегда пьем чай с эклерами. Менялись кабинеты, здания, но неизменными оставались люди и этот чай перед совещанием.
Есть направления, о которых почти не пишут в новостях, но они способны сильно изменить жизнь в ближайшие 10–20 лет. Например, промышленный СВЧ-нагрев. Микроволны могут нагревать материалы точечно, равномерно и с высоким КПД. В металлургии, химии, производстве керамики и стройматериалов это означает отказ от газовых печей. Такой переход снизит выбросы углекислого газа, ускорит процессы и улучшит качество продукта. Звучит не так эффектно, как «умные города», но с точки зрения климата и энергопотребления это огромный рычаг.
Неожиданно лучше всего дух моей работы передает фильм «1+1». На первый взгляд, он совсем не про науку. Но если смотреть не на сюжет, а на то, как герои двигаются сквозь сложности, там очень много инженерной метафоры. В СВЧ самое сложное — стыки: где кабель входит в плату, где антенна стыкуется с трактом, где соприкасаются разные материалы. Там появляются отражения, паразитные резонансы, потери. В «1+1» ровно то же самое — стык двух миров, двух привычек, двух скоростей. Магия начинается, когда они учатся не переделывать друг друга, а найти режим, в котором оба работают без отражений и потерь. Для меня это и есть суть хорошей инженерной работы: правильное согласование — не когда все одинаковые, а когда разные части дополняют друг друга.

Марина Желтоножская,
старший научный сотрудник кафедры физики ускорителей и радиационной медицины МГУ им. М. В. Ломоносова, доктор физико-математических наук, кандидат технических наук

Чтобы объяснить область, которой я занимаюсь, возьмем для примера ситуацию, когда раковая клетка прячется в теле, а обычная химиотерапия бьет по всем клеткам подряд, вызывая тяжелые побочные эффекты. Для точечной борьбы используется подход, который называется «тераностика» — терапия плюс диагностика. Для этого нужны «умные снаряды»: берут молекулу-курьера, которая умеет находить раковые клетки, и прикрепляют к ней радиоактивный изотоп, испускающий два вида излучения — бета- и гамма-. Если ввести небольшую активность, по гамма-излучению сканер покажет, где находится опухоль. Если вводится большая активность, бета-излучение на крошечном расстоянии разрушает ДНК опухоли, почти не задевая здоровые ткани. Моя задача — исследовать оптимальные способы получения медицинских радиоизотопов с требуемыми ядерно-физическими характеристиками, чтобы у врачей был этот инструмент. Мы облучаем мишени пучками гамма-квантов тормозного излучения, полученными на ускорителях электронов. В мишенях нарабатываются нужные изотопы. Затем измеряем наведенную активность и параллельно ищем теоретические подходы, которые помогают точнее прогнозировать их выход, чтобы перейти к клиническому внедрению.
Если говорить о людях, которые на меня повлияли, то это, конечно, родители. Папа — доктор физико-математических наук, мама — доктор химических наук, оба окончили МГУ, где познакомились и связали свои судьбы. Интерес к науке был во многом предопределен: я с детства росла среди разговоров о формулах, детекторах, экспериментах, байках о конференциях.
Считаю, что мой главный вклад в науку еще впереди. Самым сложным и одновременно ярким этапом стала защита докторской диссертации в МГУ. Это было и серьезное испытание, и ценный опыт. МГУ всегда был для меня символом настоящей науки, и защита в его стенах — большая гордость. Огромную поддержку оказал профессор А. П. Черняев, заведующий кафедрой физики ускорителей и радиационной медицины. Не менее важна была помощь коллег с родной кафедры, с кафедры радиохимии и из ФМБЦ имени Бурназяна. Но главным человеком, поддержка которого оказалась решающей, всегда был и остается папа. Он поддерживает меня во всех решениях. Даже когда не согласен, никогда не навязывает свое мнение, но всегда рядом — и это придает огромную уверенность.
Для моей области ключевую роль играют большие ядерно-физические установки, прежде всего ускорители заряженных частиц. Именно на них мы облучаем мишени, в которых нарабатываются медицинские изотопы. Но одного ускорителя недостаточно: нужны полупроводниковые спектрометры, позволяющие исследовать активность. Без этого тандема невозможны ни исследования, ни производство, ни контроль качества.
Наука развивается через постоянное преодоление технических и физических ограничений, и я надеюсь, что при моей жизни появятся технологии, которые сегодня воспринимаются как фантастика. Это движение «через тернии к звездам» и есть суть науки.
Если задать один вопрос природе, то сегодня важнее не спрашивать, а продолжать искать. Когда накопится достаточно знаний, вопрос, возможно, сформулируется сам.
С неограниченным бюджетом и командой мечты я бы не стала выделять один узкий проект — в науке множество равных по важности задач. Важно направлять ресурсы на фундаментальную науку. Именно она создает базу для будущих поколений и формирует глубокое понимание мира. Сегодняшние абстрактные теории завтра становятся основой для технологий и прорывов.
Самое известное заблуждение — что фундаментальная наука почти завершена, что основные законы открыты и остались лишь детали. На рубеже XIX и XX веков так действительно считали: физика казалась завершенной. Но потом было открыто явление радиоактивности, и человечество обнаружило микромир, где действуют совсем другие законы. Это перевернуло все понимание реальности.
Понятие «ядерная медицина» часто вызывает непонимание, его путают с лучевой терапией. При лучевой терапии опухоль облучают снаружи. А в ядерной медицине пациенту вводят радиофармпрепарат — вещество с короткоживущим радиоизотопом, который в микродозах помогает либо диагностировать болезнь с помощью средств визуализации, либо точечно ее уничтожить.
Совмещать науку с личной жизнью удается: главное — правильно расставлять приоритеты и уметь переключаться. Вне науки главным открытием стало сообщество игры «Мафия». Это не просто развлечение, а настоящая школа коммуникации: живые, нескучные люди, которые умеют слушать, спорить и поддерживать друг друга. Наука помогает и в быту — я смело берусь за молоток и сборку полки. Правда, иногда инструкция по сборке оказывается сложнее, чем модель строения ядра, но это уже детали.
В нашей области нет ярких одиночных прорывов — все развивается постепенно: накапливаются данные, оттачиваются технологии. Через 10–20 лет мы поймем, что эта методичная работа стала основой для нового уровня медицинских технологий. А дух научной работы, как мне кажется, очень точно передает повесть братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу».

Проект, реализованный на грант Фонда Потанина, — новый учебный образовательный онлайн-курс «Радиационная безопасность»

Оксана Пашковская,
старший преподаватель кафедры физики элементарных частиц Новосибирского государственного университета; медицинский физик, младший научный сотрудник Института онкологии и нейрохирургии НМИЦ им. академика Е. Н. Мешалкина

Я занимаюсь медицинской физикой в лучевой терапии. Это очень редкая специальность — в России нас ориентировочно 600–700 человек. Большинство пациентов даже не знают, что в их лечении участвуют физики, и наша кропотливая работа чаще всего остается за дверями каньона для облучения. Если просто — я рассчитываю лучевое лечение так, чтобы радиация попала в опухоль и не попала в здоровые ткани. Я не спасаю человечество, я помогаю спасти конкретную жизнь. Каждый день к нам приходят люди со своими страхами, планами и огромным желанием жить. Если благодаря моей работе у них появляется больше шансов на дальнейшую жизнь — в этом главная ценность.
Я не выбирала науку одним решением. Начинала в фундаментальной физике на коллайдере, где мы исследовали основы происхождения нашего мира. Фантастический старт: огромные установки мирового уровня, эксперименты в коллаборации с нобелевскими лауреатами Кобаяси и Маскавой. Именно там заложились основы научного мировоззрения. То, чему я научилась — глубоко разбираться в сложных системах, анализировать данные, искать оптимальные решения, — применяю каждый день. Моим главным достижением считаю возможность увидеть физику с двух сторон: фундаментальную науку и ее практическое применение. За расчетами и моделями в клинике стоит уже не экспериментальная установка, а способ сделать лечение конкретного человека точнее и безопаснее.
Самым сложным был не институт и не новые технологии, а переход к самостоятельной работе. В студенчестве тебя сопровождают наставники, ты включаешься в действующий эксперимент, есть с кем обсудить сомнения. Но в какой-то момент приходит осознание, что именно тебе нужно принять решение — ответа нет ни в одном учебнике. Мне потребовалось время, чтобы научиться доверять собственному профессиональному мнению.
С предубеждением к женщинам в науке сталкиваюсь до сих пор, практически ежедневно, еще со студенческой скамьи. Слышала от преподавателей, что должна быть круче любого мальчика-физика, чтобы быть достойной учиться на физфаке. Замечала, как коллеги скорее обращаются за помощью к мужчинам, даже если вопрос в моей области. Поначалу задевало. Но со временем я перестала воспринимать это как вызов и что-то кому-то доказывать. Профессиональная компетентность проявляется в работе — предубеждения разбиваются о реальные результаты. Мне нужно просто хорошо делать свою работу.
Решающую роль сыграл мой первый научный руководитель. Он задал направление всей карьере. Когда я пришла в университет, у меня не было четкого плана — просто училась и пыталась понять, что интересно. Может быть, уже на первом курсе он разглядел во мне то, что я сама еще не умела разглядеть: любознательность, способность мыслить нестандартно, внутреннюю настойчивость. Он дал мне шанс попробовать себя в исследовательской работе, и этот первый опыт оказался определяющим.
Мечтаю, чтобы человечество перешло к персонализированной медицине. Человек — это гораздо больше, чем диагноз и набор анализов. На развитие болезни влияет генетика, окружающая среда, питание, сон, стресс, образ жизни. Мое идеальное открытие — заранее знать ответ организма на лечение, чтобы пациентам не приходилось быть частью процесса проб и ошибок. А если можно задать один вопрос природе, я бы спросила: «Можно ли превратить злокачественные клетки обратно в нормальные? Не уничтожить, а понять, какие изменения заставили их потерять нормальное состояние, и обратить этот процесс».
Главный инструмент, прошедший со мной через всю карьеру, — математическое моделирование. В фундаментальной науке я рассчитывала, что происходит с частицами при столкновениях в коллайдере. Сегодня тем же подходом рассчитываю планы лучевой терапии: максимально точно воздействовать на опухоль и защитить здоровые ткани.
Самое распространенное заблуждение — что радиация опасна. Радиация — это инструмент. Ее воздействие определяется дозой, видом излучения и тем, как мы ее используем. При точном расчете и контроле она становится инструментом для неинвазивной диагностики и лечения. Слово «радиация» у многих вызывает страх, а я каждый день вижу другую сторону: правильно рассчитанная доза не разрушает жизнь, а помогает ее сохранить.
Недавно меня пригласили на выставку, посвященную ученым дамам. До этого я никогда не воспринимала себя как «ученую женщину» — просто делала свою работу. Когда меня позвали именно как женщину-ученого, я впервые остановилась и подумала: да, это тоже часть моей идентичности. Мы часто настолько заняты работой, что не успеваем посмотреть на собственный путь со стороны.
Главное открытие вне науки: некоторые ответы приходят только когда перестаешь их искать. Если я зашла в тупик, надо перестать «ковырять стену», а остановиться или вернуться назад. Когда не пытаешься специально искать ответ, а просто позволяешь себе жить, замечать, пробовать новое, то ответы приходят сами. Физика научила меня, что я могу разобраться во всем. Не потому, что все знаю, а потому, что знаю подход к тому, чего еще не знаю.
Я все постоянно перепроверяю, даже когда уже точно уверена — профессиональная деформация. Но именно это дает спокойствие: если я что-то делаю, я хочу знать, что сделала максимально хорошо. Будущее — в персонализации. Мы уже умеем точно доставлять лечение, хотя пару десятков лет назад на теле пациента рисовали область и туда «светили». Следующий шаг — точнее понимать, кому, сколько и когда нужно дать. Дух моей работы, возможно, лучше всего передает фильм «День сурка»: иногда приходится много раз повторять одно и то же, проверять, исправлять, снова проверять. И в какой-то момент из этих повторений рождается результат.

Проект, реализованный на грант Фонда Потанина, — дополнительный модуль курса «Физические основы лучевой терапии» — «Практические аспекты медицинской физики в клинической радиотерапии»

Лидия Солнышко,
выпускница МФТИ — факультета общей и прикладной физики Физтех-школы физики и исследований им. Ландау, лаборант отдела астрофизики высоких энергий ИКИ РАН

Я работаю на стыке космологии и астрофизики. Космология помогает понять, как родилась и развивалась Вселенная, а астрофизика — разобраться в физических процессах, которые творятся в звездах, галактиках и в пустоте между ними.
Мои главные темы — первичные черные дыры и рентгеновская астрономия. Первичные черные дыры (ПЧД) — это гипотетические объекты: ученые думают, что они могли возникнуть почти сразу после Большого взрыва из-за неравномерного распределения материи. Они интересны тем, что могут оказаться той самой темной материей, из которой состоит большая часть массы Вселенной. А рентгеновская астрономия позволяет заглянуть в мир экстремальных условий — таких, какие невозможно создать в лаборатории на Земле. Через этот «рентгеновский взгляд» мы узнаем, как живут и умирают звезды, как растут галактики и как устроена Вселенная в самых больших масштабах.
Кому-то может показаться, что все это слишком далеко от обычной жизни, но на самом деле эти исследования важны для всего человечества. Во-первых, они помогают находить фундаментальные законы, по которым живет Вселенная, — а это двигает вперед всю физику. Например, именно астрономические наблюдения подсказывают, как можно приблизиться к «теории всего», которая объединит квантовую физику и гравитацию. Во-вторых, ради изучения космоса мы изобретаем новые технологии: сверхточные детекторы, мощные телескопы, алгоритмы, способные обрабатывать гигантские объемы данных. Потом эти разработки находят применение на Земле: к примеру, чувствительные спектрометры, созданные для космоса, позже стали использовать в медицине, чтобы точнее ставить диагнозы. В-третьих, это вопрос безопасности: именно астрономия помогает отслеживать астероиды и кометы, которые могут угрожать Земле, и искать места, где могла бы существовать жизнь.
Мое увлечение наукой росло постепенно. То, что завораживало еще в детстве, с каждым новым знанием становилось только интереснее. И чем больше я узнавала, тем яснее понимала, сколько всего еще неизвестно. От этого азарт только усиливался.
Мне всего 24 года, и говорить о большом вкладе в науку пока рано. Но я горжусь одним своим результатом: я построила график, который наглядно показывает, как менялся спектр масс первичных черных дыр с течением времени. До меня этого никто не делал. Для меня главное даже не научная ценность, а то, что это был мой первый настоящий самостоятельный исследовательский проект — мой первый шаг в большую науку.
Одна из самых непростых вещей в научной карьере — найти свое место: лабораторию, где и тема исследований будет по-настоящему увлекать, и атмосфера в коллективе окажется комфортной. Найти такой баланс бывает непросто.
С предубеждением из-за того, что я женщина в науке, сталкиваться приходилось. Поначалу такие ситуации задевали, но со временем стала относиться к ним спокойнее: часто за резкими суждениями стоит не объективная оценка, а внутреннее напряжение человека. Сейчас я скорее сочувствую тем, кто пытается обесценить чужой труд, — ведь злость часто рождается из собственной неуверенности.
Огромную поддержку мне дала моя научная руководительница Елена Владимировна Михеева. С ней легко говорить, она умеет и поддержать, и мягко направить, и объяснить самое сложное так, что все сразу становится на свои места. Рядом с таким человеком хочется учиться и работать долгие годы.
Больше всего я мечтаю хотя бы немного приблизиться к разгадке темной материи. Если мы поймем, из чего она состоит и как работает, это станет настоящей революцией в физике.
Если бы нужно было выбрать один самый важный метод, я бы назвала наблюдения анизотропии космического микроволнового фона. Это излучение — словно фотография Вселенной, сделанная вскоре после Большого взрыва. По крошечным изменениям температуры и поляризации ученые могут восстановить, какими были начальные условия, и проверить, как из них получилась та Вселенная, которую мы видим сегодня.
А если бы у меня была возможность задать Вселенной всего один вопрос и гарантированно получить ответ, я бы спросила: «Что произошло за секунду до Большого взрыва?».
С неограниченным бюджетом и идеальной командой я бы запустила космический аппарат со сверхчувствительными детекторами. Он смог бы улавливать слабые сигналы из глубин космоса и позволил бы увидеть то, что сейчас нам недоступно: самые первые галактики, тонкие эффекты, связанные с темной материей. Такой проект мог бы полностью изменить наше представление о мире.
Одно из самых распространенных заблуждений — что черная дыра может «засосать» Землю. На самом деле ближайшая крупная черная дыра находится в центре нашей галактики, и до нее огромное расстояние. Даже если где-то в галактике есть небольшие черные дыры, мы можем обнаружить их по эффекту гравитационного линзирования — когда они искажают свет далеких звезд.
Один день, который запомнился не результатом, а ощущениями, случился весной 2024 года. Я шла в ИКИ, на улице было солнечно, и настроение было легким. В кабинете меня ждала Елена Владимировна, предложила чай. Мы начали обсуждать ПЧД, формулы сыпались одна за другой, мозг буквально кипел — но это было приятно. Мы писали на доске синим маркером, вместе думали, как лучше посчитать некоторые величины, и у меня на душе было удивительно тепло. В тот момент я впервые особенно остро почувствовала: да, я действительно занимаюсь своим делом.
Совмещать науку и личную жизнь мне помогает то, что мои друзья и жених — тоже ученые. Мы понимаем друг друга без лишних слов, стараемся чаще встречаться, а разговоры о научных новостях делают наши встречи еще интереснее.
Главное открытие вне науки очень простое: жизнь непредсказуема. Как бы тщательно ты ни планировал, всегда случаются вещи, которые невозможно было предусмотреть.
Из научных знаний в быту помогает умение ориентироваться по звездам — так шансы потеряться сильно снижаются. Правда, для этого нужно, чтобы небо было ясным.
Чаще всего неправильно понимают термин «темная материя». Ее нередко представляют как некое таинственное вещество или путают с темной энергией. На самом деле «темная материя» — это пока просто название для эффекта, который мы наблюдаем: по тому, как движутся галактики и как формируется структура Вселенной, видно, что там есть какая-то невидимая масса. Мы видим ее влияние, но из чего она состоит — пока загадка.
Мой маленький рабочий ритуал — разминка после долгого сидения за компьютером. Это помогает не только спине, но и голове: когда меняешь позу и немного двигаешься, мысли начинают течь свободнее.
В ближайшие 10–20 лет, скорее всего, главные прорывы будут не в открытии новых ярких объектов, а в поиске очень тонких отклонений от привычных моделей. Именно эти «мелочи» могут привести к новой физике — пониманию темной материи и темной энергии или даже пересмотру теории гравитации.
Дух моей работы неожиданно хорошо передает сериал «Медведь». Кухня там похожа на научную лабораторию: огромный объем невидимой для посторонних работы, очень высокая планка качества, разные характеры, а результат кажется мгновенным, хотя за ним стоят годы тренировок и опыта.

Юлия Фомичева,
лаборант-исследователь в Лаборатории регуляторной транскриптомики ИБХ РАН, выпускница биологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова

Моя работа связана с тем, как иммунные клетки общаются друг с другом, когда в организм попадает бактерия Mycobacterium abscessus — родственник туберкулеза, который особенно опасен для людей с ослабленным иммунитетом, например, для больных муковисцидозом. Если объяснять совсем просто: клетки отправляют друг другу «посылки» — внеклеточные везикулы. Так зараженная клетка предупреждает здоровую, что в организме не все в порядке, и помогает ей подготовиться к удару.
Почему это важно? Эта бактерия очень устойчива ко многим антибиотикам, и бороться с ней все сложнее. Мое исследование помогает разобраться, как можно усилить естественные защитные механизмы организма. В будущем это позволит сочетать такие подходы с лекарствами и эффективнее справляться с «супермикробами», которые почти не поддаются привычной терапии.
Наука стала делом жизни не из-за одного озарения — это был постепенный путь. Еще ребенком я обожала ставить опыты, хотела знать о мире как можно больше. В университете это любопытство превратилось в серьезную работу: на биофаке без лаборатории никуда, и часы, проведенные там, стали естественной частью учебы. Я не люблю громких слов вроде «дело жизни» — я только в начале пути, впереди может быть много развилок. Но одно точно останется со мной навсегда: наука научила меня системно смотреть на проблему и докапываться до сути. Это пригодится, где бы я ни оказалась — в лаборатории или за ее пределами.
Любой научный результат — это труд целой команды, и мой дипломный проект — часть большой работы лаборатории. Сейчас мой вклад — это еще один небольшой кусочек знаний об опасных патогенах и инфекциях, которые они вызывают. Такой шаг помогает науке понемногу приближаться к более эффективным способам лечения тяжелых болезней. А главный вклад, я верю, еще впереди.
Самое трудное в науке — не нехватка оборудования и не сложные методики, а неопределенность. Трудишься месяцами, действуешь по интуиции, и никто не скажет заранее, сработает ли идея. Приходится привыкать к этому одиночеству перед неизвестностью: ты делаешь «прыжок веры» — и ждешь результата эксперимента. Второй серьезный вызов — сохранить связь с мировым научным сообществом. Наука не может развиваться в изоляции: обмен опытом, доступ к реактивам, участие в конференциях, совместные проекты — все это критически важно. Именно в синергии ученых из разных стран рождаются решения для больших проблем человечества.
Мне повезло: в моей среде я никогда не сталкивалась с пренебрежением из-за пола. На кафедре, в лаборатории и на факультете меня оценивали по результатам работы. Но системный сексизм в науке все еще существует — об этом говорит даже статистика: среди академиков РАН женщин меньше 7 %. Дело не в способностях: история знает немало великих открытий, сделанных женщинами, но долгое время действовал «эффект Матильды» — женские заслуги приписывали коллегам-мужчинам. Сейчас ситуация постепенно меняется, и я верю, что интеллект не имеет гендера.
Главная опора на моем пути — семья и близкие друзья. Они терпеливо слушали даже самые запутанные рассказы о моих экспериментах и не давали опустить руки, когда что-то шло не так. Очень важно знать, что дома тебя ждут и ценят, даже если в лаборатории день не задался и ты случайно испортила целую серию образцов. Эта безусловная поддержка и возвращает силы, чтобы двигаться дальше.
Как микробиолог я мечтаю, чтобы при моей жизни стала реальностью персонализированная фаготерапия, доступная в любой больнице. Бактериофаги — это вирусы, которые умеют уничтожать только бактерии и при этом безопасны для человека. Микробы учатся обходить антибиотики быстрее, чем мы успеваем придумывать новые лекарства, и есть риск вернуться в эпоху, когда даже простая инфекция могла быть смертельно опасной. Если мы научимся быстро подбирать фаги под конкретного пациента и объединим это с иммунной терапией, мы решим одну из главных проблем медицины XXI века.
С практической точки зрения современная микробиология немыслима без секвенирования нового поколения (NGS). С его помощью можно за несколько часов расшифровать ДНК всех микроорганизмов в образце — даже тех, которых невозможно вырастить в лаборатории. Но если выбирать «по сердцу», я бы назвала микроскоп и чашку Петри. Как бы далеко ни шагнули алгоритмы, для микробиолога бесценно видеть свой объект вживую. Приборы дают цифры, а микроскоп позволяет узнать микроба «в лицо».
Если бы можно было задать всего один вопрос Вселенной — это как оказаться перед Золотым шаром из повести Стругацких. Пожалуй, сейчас я бы приберегла эту возможность. Ведь самое интересное в науке и в жизни — это самой доходить до ответов в нужное время.
При неограниченном бюджете я бы создала в России интерактивный музей микробов — с фокусом именно на бактериях, археях и микромицетах. В нем можно было бы показать, какие они разные, красивые и полезные. Гости узнали бы, где микробы живут, чем занимаются, как их используют в биотехнологиях — от производства инсулина до еды. В лабораторном пространстве мы бы демонстрировали оборудование и живые культуры, в зоне Art & Science — картины в чашках Петри и светящиеся бактерии. При музее работала бы лаборатория для экспозиций и детский кружок: мастер-классы по работе с микроскопом, рисование бактериями, приготовление йогуртов. Финальной точкой станет гастрозона с крафтовым пивом, сырами и домашними разносолами. Это лучший способ доказать, что микробиология — невидимая, но очень вкусная и увлекательная часть нашей повседневной жизни.

Самое обидное заблуждение о микробах — что они все вредные и только мешают нам жить. На самом деле болезнетворных микроорганизмов меньше одного процента от общего числа. Без остальных жизнь на Земле просто остановилась бы. Микробы — главные химики планеты: они очищают нефть после разливов, производят антибиотики, помогают делать искусственный снег на горнолыжных курортах. Они не враги, а наши союзники, у которых еще многому можно научиться.
Больше всего романтику профессии я чувствую, когда остаюсь в лаборатории одна — ранним утром или в выходной. Особенно запомнился дождливый субботний день: ливень за окном, этаж почти пустой, ламинар мерно гудит, я аккуратно работаю, в перерывах пью кофе, тихонько пританцовываю под музыку в халате и комментирую свои действия вслух, не боясь показаться странной. В такие моменты чувствуешь гармонию: за окном шумит дождь, а в пробирках вершится наука.
Я отношусь к поколению зумеров и не считаю, что жизнь должна сводиться к одной работе. Важно уделять время близким, хобби, спорту, путешествиям — просто жить. В науке часто ждут полного погружения и энтузиазма до поздней ночи, и я уважаю такую преданность, но для себя выбираю баланс. Перекос в одну сторону может привести к выгоранию, а чтобы исследовать мир, нужно самому оставаться частью этого мира.
Главное открытие вне науки звучит просто: никто не знает, как правильно жить. Нет единственного верного пути, и это одновременно и немного тревожно, и очень свободно. Нормально пробовать разное, менять траекторию, быть гибким. Ценность человека не в идеальной продуктивности и отсутствии ошибок. Люди важнее достижений, а теплые отношения — это главная инвестиция в жизни.
В быту знания по микробиологии очень пригождаются: я квашу капусту, солю огурцы, делаю вино, не хватаюсь за антибиотики при каждой простуде и терпеливо объясняю родственникам, что срезать плесень с варенья бесполезно — мицелий уже пророс вглубь и выделил опасные токсины.
Одно из самых «модных» и при этом неправильно понятых слов — «пробиотики». Маркетологи делают из них чудо-средство, а люди покупают капсулы и косметические продукты в надежде на быстрый эффект. На деле пробиотики — это живые микроорганизмы, и они не могут жить в обычном креме: консерванты их убивают. В косметику добавляют пребиотики («еду» для наших бактерий) или лизаты (фрагменты клеток). А внутри организма бактериям нужна клетчатка. И часто самые эффективные «пробиотики» лежат не в аптеке, а в овощном отделе или погребе — в квашеной капусте, соленых огурцах, йогуртах. Это хороший пример того, что забота о здоровье не обязана быть дорогой и сложной.
У меня нет особых ритуалов, но я почти всегда работаю в наушниках: есть трек под любое настроение и любую ситуацию.
Сейчас мало говорят о том, как микробиота влияет на нервную систему, — о так называемой оси «кишечник — мозг». Бактерии в нас синтезируют значительную часть нейромедиаторов, включая серотонин и дофамин. В ближайшие 10–20 лет это направление может серьезно изменить медицину: вполне вероятно, что при тревожных расстройствах и депрессиях будут применять индивидуально подобранные штаммы бактерий и их метаболиты. Это поможет снизить дозы лекарств, сделать терапию мягче и уменьшить побочные эффекты.
Дух моей работы иногда напоминает «Алису в Стране чудес»: когда погружаешься в новую тему, никогда не знаешь, насколько глубока «кроличья нора» и куда она выведет. А еще наука развивается так быстро, что приходится бежать изо всех сил, чтобы просто оставаться на месте.

Продюсер: Ульяна Кальсина
Стиль: Александра Шуляк
Макияж: Аня Вишня, Ольга Лебедева, Нина Гончарук
Ассистент стилиста: Алина Савчиц

Благодарим рестораны «М2 Органик Клуб» за помощь в организации съемки